Григорий Дерябин, Александра Галяутдинова
Электрополночь
1. Эхо
За окнами монорельса проносилась белизна, изрезанная вкраплениями черноты. Сквозь снег моргали городские огни. Снаружи метель, внутри тепло, сухо и почти уютно. Только раздражает этот мальчишка: мутное пятно на сетчатке справа. Обвивший поручень, и тыкающий в слишком дорогой и стильный телефон. Закутанный в шарф по глаза, мальчишка какой-то весь унисексуальный, может, и не мальчишка вовсе. Саше было скучно, и он с некоторой завистью разглядывал это существо. Свой мобильник он потерял около недели назад, и уже почти привык обходиться без него. Скрывшись под пологом тёмно-синей шапки, мозгляк забавлялся с телефоном.
Поезд влетел в надземный тоннель, и однообразный пейзаж скрылся за темнотой. Разноцветные луны-лампы неслись мимо, и Саша уснул. На минуту или две. Но когда он открыл глаза, сквозь сон услышав электронное эхо, чётко произнёсшее «Тушинская», мальчишки не было. На дерматине сиденья сиротливым пятном лежал телефон. В странном оцепенении Саша поднял кусок пластика, мыльницу, начинённую всеми этими кремниевыми и металлическими штучками. И не было никого, кто мог бы остановить, схватить за руку. Он шагнул из вагона, ёжась, словно нервная пружина. На станции почти пусто, почти чисто и высокотехнологично. Мимо, издавая авиационный шум, проезжает угловатый уборщик. Он двигается по прямой, параллельной плоскости платформы. Саша поднимает взгляд – стеклянная крыша павильона надземной «Тушинской» не пропускает внутрь снег, он скапливается в металлических швах и тает, когда снаружи хоть немного теплеет. И всё-таки проникает внутрь. К весне станцию неизменно чистят, иначе каркас не выдержит мокрой снежной массы.
Звонок раздаётся внезапно, уборщик как раз меланхолично разворачивается на другом конце зала, у памятника работы какого-то безызвестного скульптора. Совершенно машинально, Саша жмёт кнопку ответа.
– Сука! Стой, не уйдёшь, понял? Мы близко.
Что за чёрт, Саша уже почти отбросил трубку в сторону, словно это взведённая граната, когда уборщик всё также меланхолично проехал ему по ноге…
2. Катя. Xyz
Нас окружают призраки. Субстанции, на первый взгляд не отличимые от человека. Своеобразные искажения в информационном поле, вызванные воздействием электроники и магнитных аномалий…
Катя закрыла нудный журнал, отложила его на соседнее, пустующее место, и принялась разглядывать свои коленки, обтянутые силком чулок. Лектор вещал что-то успокаивающе, и Катя заснула, подперев голову. День был тягучий и нудный, как этот журнал, – среда.
И снился ей солнечный день. Небо было голубым и высоким, а дома, отчаянно растущие из земли, отчего-то совсем его не заслоняли. В плавном нагретом воздухе тонули яркие лучи. Катя помахивала сумочкой и крутила в руках новый мобильник производства какой-то японской фирмы со странным названием.
Венчанная шпилем Университетская башня прокалывала солнце насквозь. Мыслей не было, только какое-то мутное и радостное месиво, составленное из слоганов «Вау! Весна», «В туфельках прикольных стало жить раздольней!», «Домофон – надёжная связь» и ещё каких-то, состоящих из одних только нервных импульсов.
Вова подъехал на новой машине, она была красная, низкая и двухдверная. Непереводимое иностранное слово «Xyz» искрилось на её полированном боку.
– Вау, тачка зашибись! – воскликнула Катя, чуть не уронив мобильник на гретый асфальт.
– Залезай, поторопись! – поддакнул Вова.
И они поехали: мимо летели кусты и деревья, прохожие и уступающие Вовкиному Xyz’у автомобили. Они облетели садовое, а потом каким-то образом оказались в лондонском гайд-парке. Так сказал Вова, а она была склонна ему верить.
– Время сдаётся, пространство сдаётся! – сказал нараспев Вова. Но это был не Вова – звуки летели из телефона. Классическая мелодия, одна из тех, что часто бывают на «нокиях».
Катя проснулась: телефон как-то совсем непристойно дрожал на её коленях. Она ткнула «сброс» и подняла голову. Взгляды аудитории и, особенно резкий – лектора Линдермана, целились в неё. На несколько секунд Катя впала в ступор, затем вычислительная машинка в голове подсказала ей лучший вариант. Сгорая от стыда, она выскочила из аудитории и направилась в столовую.
Столовая никогда не пустела, здесь было много разных пирожных и перманентных прогульщиков. Пирожные всегда угнетали Катю, но угнетали приятно. Она долго глядела на них, прикрытых стеклом, но, в конце концов, сдавалась и покупала несколько. Можно было бы сразу поехать домой, но покидать институт раньше окончания занятий она не привыкла.
Катя присела за свободный столик и решила проверить – кто же звонил. «Номер не определён», – чернели жидкокристаллические буквы в белой обводке. Ну и чёрт с ним, подумала Катя, и тут телефон легко завибрировал, зазвучала какая-то, затерявшаяся в электронной начинке Моцартовская соната (Катя не знала – что это за соната, в настройках рингтона значилось только «mozart»).
– Алло, – произнесла она, растягивая «о», как жвачку.
– Привет, у меня машина сломалась… Ты это, извини… Я не заеду… – Вова хмыкнул, затем шмыгнул, бросил «Люблюцелую» и отключился до того, как сформировавшийся в недрах правого мозгового полушария Катин монолог излился в трубку.
А трубка уже крутится на столе в такт мыслям хозяйки: пора бросить этого идиота… Но телефон, какой телефон! … Срачная тачка, лучше бы купил новую вместо телефона… О, милый моему сердцу Akuma, гладкий, словно сочная трава холмов Хоккайдо, белый, как величественные облака, укрывающие горные вершины… В жопу это!
Телефон появился утром, Вова подарил его с какой-то особой торжественностью (хоть какой-то толк от этого идиота). Ей сразу показалось, что эта вещь сделана исключительно для неё. Исключительно и всецело.
И тут Akuma, остановив своё кручение, заурчал довольным японским котом, отчего-то – не Моцартом. Катя, честно посомневавшись, выждала пару секунд и сняла трубку.
– Привет, сука! – жизнерадостно сказал унифицированный мужской голос, – Ты не волнуйся, скоро бу…
Катя отшвырнула телефон, тот белой молнией влетел под соседний столик. Взвизгнула коротко стриженая девушка, вскочил парень, непонимающе сверкнув очками. И вновь взгляды, впившиеся в неё, упирающиеся в кожу, давящие.
– Э-э-э-э, – оцепенело выдавил очкарик и поднял с пола её «Акуму». Как во сне, Катя приняла из его рук телефон, совсем даже не поцарапавшийся, холодный и приятный на ощупь, тихо сказала «спасибо» и быстрым шагом вышла из столовой, поднимая поочерёдно бёдра. Ей хотелось, чтобы это выглядело горделиво и возмущённо, но, похоже, эффектный уход не удался – возле дверей она столкнулась с какой-то истеричкой. Истеричка, видимо – преподаватель, была обтянута серой, папиросного цвета кожей в морщинах, она смерила Катю презрительным взглядом и, громко хмыкнув, прошла мимо.
Сотню метров до автобусной остановки Катя пронеслась быстрее ветра, сверкая каблуками. Шарф её, красный, заметный издали, вспорол ожидающую толпу. Она давно не ездила на автобусе. Это было непривычно – отовсюду давили, кто-то прижимался, дышать было тяжело, да и не хотелось. «Что за шутки?», – заработала машинка в её голове. «Кто это может быть?». «Избавиться от телефона. Заодно – от Вовы». Она вдруг поняла – что напугало её в голосе из трубки. Вовсе не «сука», не «скоро бу», а сам тон – совершенно стандартный, не дрожащий, не эмоциональный, никакой вообще. Голос существа, слишком долго просидевшего на дне колодца, вдали от людей.
Автобус ныряет в снегопад, оставляя едва заметный запах прогоревшей солярки.
3. Андрей
Бодрый и радостный, я шёл домой из института. Свежий снежок незаметно падал сверху, серебря в свете фонарей тротуар. Я очень люблю свой институт, но не потому, что мне нравится учиться. Да и близких друзей у меня нет, так, однокурсники. Пили несколько раз после лекций.
Когда из-за угла библиотеки показалась остановка, снегопад усилился. Ветер задорно швырял целые морозные рои в прохожих. Словно слон, обмотанный неоновыми лампами, медленно подъехал автобус.
Люди, мгновенно забыв о вежливости, стали запихивать обмёрзшие тела внутрь, пыхтя и давя друг друга. Бойкая толстая женщина средних лет – в вязаном сером берете и мышиного цвета шубе – отпихнула меня, и я оказался на последней ступеньке. И тут прибежала эта девушка. Блондинка, лицо – обычное, со славянскими высокими скулами.
Не знаю, зачем это сделал, но я сошёл с подножки и уступил место. Она улыбнулась, прошептала охрипшее «Спасибо». Дверь уже закрывалась, когда я заметил его. Торчащим из синей сумочки.
Мобильный телефон «Нокиа» – последней модели. Я давно запал на него, ещё когда о его выпуске в продажу объявили в Японии. Теперь же – вот он! – у меня под носом, и сейчас исчезнет навсегда. Что-то странное всплыло в моей голове, извилины коротнуло. Словно мозг подключили к высоковольтной сети.
Автобус уехал, а я остался на остановке. Падал пушистый декабрьский снежок. В моей руке приятно устроилась новейшая трубка от «Нокиа». Не моя.
Люблю мой институт.
Снегопад постепенно усиливался, словно пытался наказать меня за содеянное. Я гнал дурные мысли, незаметно для себя скрещивая пальцы на свободной руке.
Эта «Нокиа» – не первый мой телефон, таким вот образом…приобретённый. Да, приобретённый! Люди с дорогими моделями часто засовывают их так, чтобы телефоны, заменившие им вторичные половые признаки, ставшие показателем стиля, класса, чего захотите, – чтобы эти куски дорогой пластмассы и электроники было видно. Не моя вина, что они иногда падали? Или выскальзывали из карманов? Конечно, не моя!
Я игрался с этими трубками, а потом отдавал Тольке. Толька – мой друг с детства, пухлый, с розовыми ребяческими губками, в кругленьких очочках, как у Леннона, здоровенный детина двух метров в высоту. Он чистил эти телефоны и продавал на митинском радиорынке. Выручку мы делили пополам. Я никогда не оставлял эти игрушки, потому что глупые однокурсники, отягощённые комплексами и небольшим количеством серых извилин, могли бы начать задавать вопросы.
Деньги я потом тратил с умом, не то что Толька. Он водил девушек по ресторанам и театрам, а потом пытался «поиметь с них доход» – как он сам выражался. Чаще происходило же так: Толька упивался каким-нибудь дорогим вином, и засыпал, а девушка тихо уходила. Потом он, конечно, цветасто описывал мне свои ночные подвиги – но я-то его знаю.
Получив свою часть от очередного смартфона, я шёл в церковь и ставил свечку. За спасение моей души. Иногда ставил вторую – за балбеса Тольку. Мы ведь – хорошие парни, наркотиками не балуемся, девушек в подворотнях не насилуем. Просто так, на развлечения зарабатываем. Иногда я покупал подарки девушкам, у которых…которые теряли телефоны. Одной, что мне особо нравилась, подарил дорогую трубку на новый год. Я же не зверь, я хороший, я всё понимаю.
На моей голове медленно рос сугроб. Автобус всё не ехал. «Если долго стоять, не двигаясь, – подумал я, – то меня полностью заметёт снегом. Я превращусь в снеговика с мобильником в пушистой снежной лапке. Люди будут ходить вокруг меня, и радоваться из-за того, что я такой снежный и смешной. Хотя, нет, глупости. Они будут радоваться из-за того, что я излучаю радостные волны».
Фонарь у остановки замигал, словно огромная умирающая бабочка быстро хлопала крыльями напротив него – и угас до тусклого фиолетового свечения. Вместе с фонарём стух и я. «Глупости, они не будут радоваться мне. Люди на остановках всегда спешат, даже когда ждут автобус или троллейбус. А какой-нибудь хрыч наверняка отберёт мой телефон!»
Чтобы удостовериться, что «Нокиа» всё ещё со мной, я поднёс его к самым глазам. Белый, цвета пены на волнах. Я видел их только в кино.
Вместо букв «Н», «о», «к», «и», «а» – зияет чёрным «А» «к» «у» «м» «а».
Словно вместо подарка я вынул кусок угля из-под новогодней ёлки. Рука с подделкой трясётся.
Я не знаю такой марки телефона. Рука дрожит, вибрируют пальцы на белой матовой пластмассе, но я не волнуюсь. Какое-то странное онемение – слово в мозг вкололи кубик новокаина. Длинным толстым шприцом с тонкой иглой – прямо в ухо.
Противный звук – это он ввинчивается через дырку в черепе, не игла. Телефонный звонок. Вибрация.
Не зная, зачем, в нарушение всех своих обычных правил нажимаю кнопку вызова (палец словно сам соскользнул на неё) и прижимаю трубку к уху.
– Можешь не беспокоиться, сука. Мы тебя найдём.
Гудок. Гудок. Гудок. Телефон в моей руке, выключен. Нахожу список недавних звонков – последний в 18:20. На часах телефона – 18:21.
Снег перестал идти. Волосы на голове промокли и теперь медленно замерзали. Без мелькания снежинок стало необыкновенно пусто и одиноко. Вспоминался какой-то разговор с Толькой о спутниковом слежении за мобильниками.
Надо домой, думал я тоскливо. Срочно – сейчас же домой. Трубку выбросить. Сначала – домой. И выбросить. Сразу же.
Автобуса не было. Даже машин – ни одной. Я обернулся, и стал разглядывать здание института.
Мёртвым светом галогеновых ламп таращились окна – пустые, словно глаза без зрачков. Лапы елей – чернильные, неопрятные – тянулись ко мне из-за высокого кованого забора с железными звёздами. Я напряжённо глядел на главный вход, отделённый от меня решёткой и деревьями. Хотя бы один человек – хотя бы один, я бы обнял его, как брата. Хотя бы один человек нужен был мне, немаленькому парню со вполне развитой мускулатурой, не чахлому, не тщедушному, вполне в себе уверенному! Чтобы отогнать пустоту, нечаянно возникшую посреди шумного города.
Странное чувство жизненной необходимости в другом, неизвестном мне человеке, так захватило и ошеломило, что я не сразу понял, – меня окликают.
– Эй, подвезти надо, да?
На дороге появились автомобили. С жёлтыми, оранжевыми, красными фарами – прекрасные создания, словно лошадки на карусели. Карамельные блестящие поверхности, излучающие тепло. Брызги снега из-под колёс.
Напротив меня остановилась машина марки «запорожец с понтами», ярко-оранжевая, словно передо мной неожиданно распустился цветок гигантской лилии. На боку скалился чёрный полумесяц.
Водитель уже засовывал кепку с плотно вогнанной в неё головой внутрь тёплого салона, но я успел подлететь к нему – асфальт скользнул из-под ног.
– Сколько?
Водитель смотрит, оценивает. В конце концов, выдаёт медленно и отчётливо:
– Двести.
Столько у меня нет. После обеда осталось тридцать, и где-то в кармане должна валяться двадцатка, которую мне вчера отдал староста. Поэтому я и езжу на общественном транспорте – на такси денег никогда не хватает.
Водитель, видя моё замешательство, спрашивает, растягивая гласные южным акцентом:
– Студент, а тебе вообще куда, а?
– Алтуфьево, – кто-то отвечает, рассеяно, моим голосом.
– О, попутчик! – радостно восклицает водитель. – Давай бесплатно подвезу, только сначала на вокзал заедем.
Затуманенное сознание тащит меня внутрь машины. Краем глаза замечаю подъезжающий автобус. Но я уже внутри, в противно-тёплом салоне с леопардовыми сидениями. На торпеде, обклеенной фотографиями голых белых девушек, уютно устроился взвод иконок. Подвешенный к зеркалу, вращался на красной ленте кедровый крестик.
На сиденье за водителем вольготно развалился огромный пакет с чем-то мягким. Мне почему-то представились филейные куски свежего трупа – возможно, не одного. Возможно, сладковатый запах мяса, чуть просачивающийся через пакет, навёл меня на такую мысль. Но паниковать или выходить из машины я не стал.
Водитель включил радио на середине песни, и слова «ты мой маленький цыплёнок, только отщипну кусочек», жвачкой приклеились где-то между лобных долей. За окном плыл город – окутанный зимними сумерками и одуревший от короткого дня. «Ты мой маленький цыплёнок» – густым басом, похожим на слегка испорченную тубу, подпевает чёрное пространство между огнями. И – злобно, хватая воздух ртом, словно большая рыба, подпевает водитель: «отщипну кусочек». Взгляд в зеркало. Недобрый.
Акума тревожно дёрнулась в руке. Затихла, словно подбитый воробей. Снова дёрнулась. Некоторое время я ждал мелодии – если она опять попробует воткнуть хоботок в мозг, то наверняка завязнет в «цыплёнке». Из радио слышна агонизирующая музыка – и непрестанное повторение какой-то фразы. На неожиданно чистой электронной ноте песня издохла, что-то ласково забубнил женский голос.
Трубка подмигивает двумя голубыми огоньками. Наверное, это сообщение. Я долго соображаю – стоит ли мне его читать. «Не стоит, – уверенно говорит диктор. – Сейчас двигаться по садовому кольцу в направлении…»
Подношу экранчик к глазам. В красивый почтовый ящик, чуть подрагивающий, влетает письмо. Ещё раз. Ещё раз. Нажимаю клавишу.
«Suka, ti sdohnesh. Skoro»
Это всё она, та девушка. Заметила пропажу телефона – не сразу, должно быть, – потом заметила, что её белого дружка больше нет, и позвонила своему хахалю. Воспалённое воображение моментально выдало картинку – качок, косая сажень в плечах, обязательно бритый. Угрюмо и гнусаво басит: «Сдохнешь, с-ука». Хотя, откуда у качка деньги на такой телефон? И как бы он догадался меня выследить по нему? Нет, скорее, преуспевающий бизнесмен, или криминальный авторитет – тонкокостный, бледный, одетый с иголочки, с чуть седоватой, прилизанной шевелюрой. Сидел в ресторане или у себя в кабинете с тлеющей сигарой в чутких пальцах, когда прозвенел звонок.
Может быть, этот водитель-грузин и есть мой киллер! Мимо проезжал, вёз свежий труп в мешке, и тут ему звонит друг сердечный той девицы: «а не проезжаешь ли ты, Резо, мимо остановки МФХИ? А не стоит ли там молодой человек с потерянным видом и белым телефоном?» Теперь добрый водитель отвезёт меня на вокзал и убьёт, скинет под проходящий поезд!
– Эй, дорогой студент, помоги!
Машина стоит. Задворки вокзала – какого, понять не могу. Вокруг стелятся тени – и из них выглядывают куски асфальта, выбеленного снегом. Из высоких окон с завитушками и решётками падает свет.
Я подталкиваю мешок с трупом водителю. Он неуклюже подхватывает и выволакивает наружу мягкую тушку, пока я выползаю следом. Водитель передаёт мне мешок, кряхтя от натуги. Я утыкаюсь лицом в сладковато пованивающее переплетение мешковины, и только слышу, как водитель закрывает машину, шуршит сапогами по вытоптанному снегу и ругается вполголоса с каким-то Ван Санычем. Потом мешок от моих глаз отплывает, и мы, словно два санитара носилки, тащим труп в обход станции. Не особо задевая сознание, мимо проплывают закутанные в фонарный свет гастарбайтеры, пара синих будочек с надписями «toi-toi» на пластиковых дверях. Утоптанный снег сменился на лёд – я перестаю смотреть по сторонам и концентрируюсь на ходьбе. Непроизвольно, начинаю считать шаги.
И раз – и два – и три – и четыре; и раз – и два – и три – и четыре; словно вальс или марш – так же бессмысленно. И раз – и два – и три. Встали.
Водитель пинает дверь, заклеенную плакатом со снегурочкой и ёлкой. Мы протаскиваем мешок внутрь, мне приходится одной ногой придерживать дверь. Снова идём, я продолжаю считать про себя.
Раз-два. Мы идём через небольшой зал – билетные кассы вдоль дальних стен, большая часть из них закрыта. Посредине, между двумя грязно-серыми колоннами, стоят автоматы по продаже билетов – такого же цвета, как и кабинки, которые мы прошли ранее. Три-четыре-пять. У большого расписания переминаются с ноги на ногу поздние пассажиры – то ли готы, то ли панки – две девушки и нечто мужского, вроде бы, пола. Шесть. Откуда-то сверху сеет мутный, изжелта-серый свет.
Семь, восемь, девять, десять. Из угла на нас пристально смотрит белая камера, отдалённо похожая на милицейскую фуражку – если её сплюснуть с боков, покрасить в белый цвет и вставить объектив. Водитель ругается на каком-то странном языке с полной женщиной в расстегнутом кителе. В конце концов, она кривит тонкие губы под жёсткой щёточкой чуть видных усов и проводит карточкой по мишени на турникете. Водитель проходит, хлопая своим концом мешка по турникету, женщина ещё раз касается карточкой мишени и говорит что-то язвительное нам вслед.
Водитель шагает бодрее, подошвы приятно касаются шершавого асфальта. Из-за ларьков с шаурмой зачернели колеи и оградки. Стрелки часов, висящих под навесом вокзала, чуть-чуть не доползли до семи.
Неужто, сейчас мы будем кидать труп под поезд? А что потом водитель сделает со мной? Даже если его никто не подсылал ко мне, то он наверняка решит избавиться от случайного свидетеля!
Мы не пошли к колеям. Миновав несколько ларьков, полыхающих кривыми ёлками из зёлёных гирлянд, мы – я, водитель и мешок – свернули в неприметную боковую дверку. Грузин внимательно смотрит на меня, прищурившись как Джугашвили.
За моей спиной раздаётся непонятное лопотание. Рискуя свернуть себе шею, поворачиваю голову направо – вижу молодое существо скорее мужского пола. Оно что-то пламенно объясняет водителю, а тот отвечает короткими фразами, с неохотой. Иногда он вставляет что-то вроде «хороший товар, новый совсем». После нескольких особо яростных тирад, сопровождающихся жестикуляцией, которой бы позавидовал любой глухонемой, мой возможный киллер бухает мешок на пол и открывает его. В его руках появляется упакованный в несколько слоёв плёнки кусок бледного пупырчатого мяса. Он и существо продолжают ругаться, причём теперь водитель периодически тычет оппоненту в лицо мясом.
Всё это время я стоял между ними, слегка пошатываясь, словно пьяный или наркоман. Я знаю, о чём говорю – когда меня бросила моя первая и единственная девушка, я точно так же напился и шатался, словно болванчик, стоя на парапете моста. Не появись рядом Толька, я бы вряд ли нашёл Акуму и вряд ли слушал бы сейчас эту странную беседу. Потом мы с ним наелись каких-то таблеток, и я шатался на подоконнике Толькиного окна – только привязанный за ногу и руку. Не знаю, как
он так точно рассчитал необходимую длину верёвки, и почему я не догадался её разрезать. Память заместила эти воспоминания новыми.
Из куска мяса в руке водителя выглядывает маленькая ножка. Куриная ножка. Стало быть, это был кусок курицы. В мешке всё это время лежало обычное мясо – мёртвое, но не человеческое.
Значит, я просто бесплатно поработал грузчиком – это самое страшное, что случилось со мной за день. Сам не знаю зачем, я пошёл к путям и двинулся вдоль колеи. Панки, которых я видел около расписания, тоскливо смотрят вдаль – ждут электричку. Сверху сыплет белым и сухим.
Что-то зудит в кармане. Это «Акума».
«Mi ochen’ blizko, tvar’».
Подозрительно кошусь на фигуры. Нет, никто из них не смеётся и даже не смотрит в мою сторону.
Сзади, – услужливо говорю я себе, отчасти наслаждаясь ситуацией. Словно это не меня терроризирует телефон. Обернёшься – они тоже тебя увидят. Не так быстро. Иди медленнее.
Сложно заставить себя. Сначала – сдвинуть соляные столпы, которыми обернулись мои ноги, вместе. Потом – не бежать. Не бежать. Медленнее идти, вот так. Прогулочным шагом.
Сердце выпрыгивает в районе горла, пытаясь эвакуироваться из тела. Всё быстрее, сильнее, короткими мощными толчками гоняет кровь, я не успеваю дышать, потому что дышать тоже надо медленно, неторопливо. Чтобы укротить бег сердца, считаю вдохи.
Раз-два. Два. Два. Два. Где-то далеко едет поезд, я слышу чуткое дрожание рельсов. Три. Три с половиной. Три и три четвёртых.
Кто-то идёт со мной в ногу. Каждый мой шаг сопровождается хрустом снежка. Четыре. Шшрх-шшрх. Пять. Шшрх. Шесть. Шшш.
Заношу ногу и думаю, что стоит спрыгнуть в колею, перескочить рельсы, подтянуться и убежать. Убежать к людям, к свету. Туда, где много света, а не полумрак станции. Да, много света.
Аккуратно заношу ногу, поворачиваю её, чуть ли не выдирая из сустава, и спрыгиваю в колею. Шагаю в пространство между рельсами.
Чудовищный звук – разрывает пустоту уха агрессивной сиреной, фугой, сочинённой каким-то невероятным безумцем. Ладонь прижимается к голове, между пальцами открывается зловещая пасть с окровавленными присосками.
– Мы найдём тебя, сука! Слышишь, тварь?
– Нихуя вы меня не найдёте! – рычу в ответ, и отшвыриваю пасть вверх, в темноту. Натянув на голову капюшон, ложусь между двух гремящих колоколов и закрываю глаза.
Я дома. Я сплю. Я никогда не уйду отсюда.
4. Иса
Ранним зимним утром, в пять часов, – пока город ещё спит, когда выходят дворники, чтобы подмести скверы и дворы или – расчистить снег, – к скупщику сотовых телефонов на Ленинградском вокзале пришёл дядя Стёпа Боевой. Вид у дяди Стёпы был так себе – одежда, хоть и без прорех, заляпана грязью и белой краской, лицо покрыто клочками седой щетины, а маленькие, налитые кровью глазки, изрядно косили.
Дядя Стёпа находился в довольно сложном состоянии духа: разум говорил ему, что необходимо вернуться домой как можно скорее, а душа просила чего-нибудь покрепче. И душа имела аргумент, очень неплохой, с её точки зрения; полчаса назад дядя Стёпа нашёл новенький бесхозный мобильник. Он был скрыт изрядным слоем свежего снега, и только то, что дядя Стёпа упал, и, по странной случайности, опёрся о белый корпус рукой, свело их вместе. Других претендентов на телефон не было, так что мужчина с совершенно чистой совестью понёс обменивать добычу на мятые бумажки с видами российских достопримечательностей.
Скользнув в дырку ограждения, дядя Стёпа вывалился на заснеженную стоянку. Сторож о чём-то трепался с водителем грязноватой кареты скорой помощи. Дёрнулся, не разглядев сначала в зыбком свете единственного фонаря приближавшейся фигуры, но, заметив характерную качающуюся поступь, лишь сильнее затянулся сигаретой.
Дядя Стёпа махнул рукой сторожу, своему сбывшему сослуживцу, и побрёл дальше, прижимая телефон к горячей русской груди. Водитель, – небритый коренастый мужик с узкими глазами говорил сторожу, когда дядя Стёпа проходил мимо:
– Да мало ли какой псих под поезд бросится, живой ведь всё равно. Дуракам везёт.
Выйдя за ворота стоянки, дядя Стёпа стойко принял удар ледяного ветра и побрёл дальше, к тёплому внутреннему двору вокзала, где за рынком, в полуподвальном помещении бывшего зала игровых автоматов плотно обосновался скупщик телефонов. Человеку постороннему он казался толстым пауком, уютно устроившимся благодаря родству и добрым отношениям с несколькими чиновниками. Однако большинству вокзальных поселенцев и работников он нравился – добродушный, но далеко не глупый Ладо Тимурович.
Несмотря на раннее время, скупщик был на месте. В праздничные дни телефоны хорошо раскупались, и, пока его племянник Иса паял «Мотороллу», Ладо аккуратно распечатывал какие-то документы – то ли гарантийные талоны, то ли инструкции пользователя. Иса беззвучно открыл дверь, незаметно скользнул обратно, к железному столу с инструментами. Дядя Стёпа хотел деликатно кашлянуть, но зашёлся лающим хрипом.
– А, дорогой друг! – с широкой улыбкой поприветствовал гостя скупщик. Для него все были «дорогими друзьями». – Здравствуй-здравствуй, а что ты не лечишься? Давай я тебе колдерксу с чаем разведу, – засуетился Ладо, включая покрытый накипью электрический чайник и дребезжа чашками в новеньком икейском серванте.
Дядя Стёпа только кивнул, и, судорожно одёргивая древний ватник камуфляжной расцветки, присел на потёртый кожаный диван.
– Такая погода жуткая, прямо вах! – приговаривал Ладо, вскрывая новую пачку чая и шелестя в коробке из-под какого-то смартфона, служащей для хранения лекарств. – А что ты не дома опять, Степан Макарович?
– Невестка видеть не хочет, – прохрипел дядя Стёпа. – При мне не говорит, стесняется, но я же слышу, как она Вовке на кухне жалуется, – мол, совсем плохой отец стал, отправь-ка его в больницу. А я к живодёрам не пойду.
Спина Ладо затвердела, словно он нечаянно пролил себе кипяток на руку, но не хотел подавать виду. Потом, поставив на маленький колченогий столик перед диваном большую пиалу чая, корзиночку с бубликами и гранёный стакан с шипящей таблеткой, скупщик присел на корточки, и долго смотрел на дядю Стёпу, почёсывая щетину.
– Женщина должна знать своё место, Степан Макарович, – наконец произнёс Ладо. Иса, молчавший всё это время, прыснул. – А ты вообще молчи, скажи спасибо своей матери, что вырастила тебя, оболтуса. Степан Макарович, дорогой, – вкрадчиво глядя в опухшие, покрытые мелкой россыпью разбитых сосудов глаза, сказал скупщик. – Это твой дом, твой сын, и если уж у тебя завелась дурная баба, обращай на неё внимания не больше, чем на тараканов.
Дядя Стёпа отпил шипучей воды из стакана, и безучастно кивнул. Потом, когда Ладо отвернулся к зажевавшему бумагу принтеру, старик достал из-за пазухи мобильный телефон.
На белом, изящном корпусе, явно созданном для женских пальчиков, блестели чёрные буквы. Дядя Стёпа плохо видел, но, кажется, там было написано что-то вроде «АКИМА».
Судя по ощущениям грубых пальцев старика, телефон был в порядке – а мигание голубой лампочки говорило, что он даже работает. Задумавшись о том, как следует потратить деньги, которые ему, несомненно, даст Ладо, старик неожиданно очнулся, ощутив на лице пристальный взгляд Исы. Мальчик, не мигая, уставился на телефон, который старик поднял к лицу, и левый глаз дяди Стёпы. Два зрачка – и аэродинамическая труба пространства между ними, в которой дрейфует гладкий кусочек белого пластика – маленькая акула, перетекает от узкого, втиснутого в тусклую радужку и кровавый белок, к широкому и чёрному, как колодец. Старик уже протянул телефон Исе, когда трубу прорвало – зрачки резко разлетелись, утопая в глазных яблоках. В голове дяди Стёпы помутилось, и он на ощупь прилёг, слыша возмущённый крик Ладо.
Телефон упал на диван рядом со стариком и задрожал. Раз, другой, третий, – бился, как умирающая рыба. Наконец, чья-то рука – из-за повысившегося давления взгляд дяди Стёпы расфокусировался, он видел только мутные очертания телесного цвета, – чья-то маленькая ладонь окутала толстоватыми пальцами трубку, словно осьминог жертву, и унесла из поля зрения. Потом дядя Стёпа услышал перебранку на непонятном языке, пробивающуюся через шум крови в голове. Бурлящий поток бордового цвета постепенно заглушил все звуки, и ослаб уже в больнице, куда добрый Ладо не поленился отвезти старика – в глазах алкоголика мелькали белые объятья «скорой», светло-салатовые потолки и люди в белых халатах. Кто-то потушил сигарету о край носилок.
Белая Акума, в отсутствии Ладо, переместилась в карман куртки Исы. «Вне зоны приёма», – сообщала перечёркнутая антенна на погасшем мониторчике.
Через полдня, когда шумливые толпы поползли из червоточин метро на свет божий, по пути к вокзалу роясь возле палаток с шаурмой, скрипнул замок в двери под жёлтой вывеской «Ремонт мобильников». Иса, щурясь из-за ледяного ветра, закрыл на три быстрых поворота дверь и, нахохлившись под модным, но не очень тёплым пуховиком, засеменил по снежной каше в сторону метро. Штанины его столь же модных узких джинсов по щиколотку испачкались в солёной московской грязи. Как и модные белые ботинки с шипами и толстыми чёрными шнурками.
В сумраке, сочащемся через снежное крошево, Иса соединил тщедушное тело с человеческими массами, беспрерывно протекавшими по привокзальной площади. Его пронесло мимо палаток конкурентов с крадеными мобильниками, цветочного ларька и прилепившегося к краю здания метрополитена книжного киоска, и, почти против его воли внесло в тёплый зал. Всё было желтоватым, словно в плохом сне. Люди в каком-то трансе по-пингвиньи пропихивались через турникеты и превращались в пассажиров. Иса, сам не помня как, очнулся на ступенях эскалатора, спускаясь в самое пекло кольцевой.
Пробравшись в зал, с трудом уклоняясь от людей с тележками и боевых старух, Иса втиснулся в забитый вагон. Не проехав и двух остановок, почувствовал знакомое тяжёлое дыхание над ухом.
– А ты, я вижу, всё как пидор одеваешься.
Скрипя зубами, Иса ответил, повернув голову, насколько было возможно в селёдочной банке вагона:
– Отстань, брат.
– Все твои дружки – пидоры, и ты стал пидором, – голос язвительно продолжил трепать барабанные перепонки Исы. Поезд тронулся, в ревущей тишине тоннеля голос умолк.
Иса вышел на Белорусской, сопровождаемый бормотанием брата и алкогольным паром. Сейчас он должен был перейти с невероятным количеством потных людских тел на зелёную ветку – мимо огромного рекламного щита с женственным мужчиной в тугой коже. Брат не отставал ни на минуту, нашёптывая безумную околесицу, сплошь состоящую из матерных слов и междометий.
Наступая на скрипящий язык эскалатора, Иса заметил, что перед ним на ступеньки встали два молодых человека – тощие, с длинными чёрными чёлками, сально блестящими от какого-то средства для укладки волос, одетые в нечто обтягивающее и розово-чёрное. Шеи обоих юнцов покрывали чёрно-белые платки.
Где-то на середине эскалатора – довольно короткого, но из-за огромного количества народа запущенного на самой медленной скорости – молодые люди начали жарко целоваться. От отвращения, или, может быть, по наитию, Иса присел на корточки, делая вид, что завязывает шнурки.
Результат последовал через паузу ступенек в пять. Сначала Иса услышал утробное рычание, приглушённое гулом толпы и механизмов, а потом – рёв, складывающийся в слово, повторяющееся раз за разом:
– Пидорасы!
Перед глазами Исы мелькнула зубьями гребёнка эскалатора, люди потащили его вперёд, но он смог вырваться и заскочил на соседний эскалатор, ведущий вниз. Сзади он слышал вопли брата и ещё чьи-то, звуки ударов – отдаляющиеся, нереальные, словно люди на рекламных щитах.
Иса доехал до Новослободской, перешёл через коридоры и эскалаторы на серую ветку – шёл, ехал, снова шёл – через мутный поток города, сквозь корни, впивающиеся в землю, изрытую подземельями и трубами – и вверх по лестнице, к одной из линий монорельса.
Призрак брата, бормочущего угрозы, прилип за ухом. Миллионом голосов – «Вы выходите?», «А она мне, такая, и говорит…», «Проклятые хачики…», «Давайте меняться!», «Осторожно, двери закрываются».
Иса смотрел на город. По железной дороге неторопливо ползла электричка, навстречу ей резво грохотал грузовой. Уже темнело, и знаменитая московская иллюминация застила жёлтым туманом небо.
В руке Исы дрожала Акума – как влитая, прижавшись ко всем бороздам ладони. Не особо размышляя, он открыл сообщение, уняв нервную дрожь телефона.
«Ti sdohhesh, suka. Mi blizko».
Усмехнувшись, юноша присел на чистенькое сидение рядом с дверями. «Осторожно, следующая остановка…».
Иса вышел на улицу, вдохнул колючий воздух, пахнущий резиной и электричеством – и, спустившись с платформы, растворился в темноте. А телефон остался, слегка вибрируя, лежать на уютном диванчике в двадцати метрах над землёй.
5. Саша. Метель
Саша устал, ноги едва удерживали его в вертикальном положении. Он опёрся о фонарный столб и часто дышал. Марафон, нескончаемый бег, когда он пересекал заснеженные московские дворы, плутал, сбивая преследователей со следа, остался позади. Он уселся прямо в сугроб, пытаясь собраться с мыслями. Мыслей не было, а в лёгких было хрипло и больно. Вокруг ни души, редкие окна светят сквозь темноту. Тихо. На фоне жёлтых квадратов едва заметно шевелятся голые чёрные ветви, отчего свет слегка мигает. Это так волшебно, что Саша впал в странное оцепенение, застыв в сугробе. Он даже не дышал, боясь спугнуть сказочную атмосферу. Словно перенёсся во времени назад. Лет на восемь-десять. Просто огромный, чудовищный срок. Нет, не перенёсся, словно не было этих десяти лет. Они просто приснились тебе вот прямо в этом сугробе. Наваждение было таким сильным, что Саша даже пару раз крутанул головой в поисках санок или снегоката.
Санок не было, и он не проснулся. Из ближайшей арки долетело целеустремлённое поскрипывание снега. Несколько сильных ног, наверное – четыре, направлялись сюда.
Сука, мы тебя найдём…
Телефон зазвонил, вдруг, надрывно, вспарывая ночь, выдавая своего нового хозяина. Саша бросился бежать. Отталкивался от снега, вверх, словно пытаясь взлететь. Но ведь это не сон, совсем не сон, и он не взлетал. А позади топали люди-тени. Саша уже нарисовал их в воображении – коренастые, неопознаваемые, быстрые. В руках их – короткие блестящие лезвия.
Саша не заметил, что пятиэтажки сменились новостройками. Какая-то спальная московская пристройка – нелепая и безвкусная. Это был тупик, очерченный с одной стороны железной дорогой, а с другой – вытянувшейся стройкой. Пустое шоссе огибало этот угол, но ни одного движущегося огонька Саша не увидел – машин не было. Место открытое, ещё немного, и преследователи заметят его, загнанного в угол. Из двух альтернатив – железнодорожное полотно и неизвестность ночной стройки, Саша выбрал вторую. Преследователи-тени, вне сомнения, решат, что он, как и всякий здравомыслящий, выберет «железку».
Гофрированная жесть забора вовсе не была столь непреступной, какой хотела казаться. Саша обнаружил дыру почти сразу же – рваные края её порождали в воздухе едва слышный тягучий звук. Проскользнул внутрь, чудом не зацепившись. Остановился – тёмная, заслоняющая звёзды, громадина подъёмного крана поразила его. На секунду показалось – там, наверху он может быть в безопасности. Но телефон ожил снова, звук его метался, отражаясь от жести, промёрзлого песка и металлических штабелей. Саша бросился вперёд, не разбирая дороги, бесполезно пытаясь укрыться. Скрылся.
Впрочем, вот он. Забился в круглую бетонную трубу, как какой-нибудь моллюск. Он сжался, упираясь ногами и спиной в холодное нутро трубы, и смотрит, будто видит впервые, на белый телефон. Ветра нет, и Саша отчётливо слышит шаги – кто-то ходит рядом – «хрум, хрум». «Почему я его не выкинул?» – мысль звучит так отчётливо, будто её произнёс кто-то другой, а Саша лишь услышал. Он оглядывается – с обеих сторон его убежища – неизвестность. С обеих сторон кругляки темноты, чуть более светлой, чем внутренняя. Сдирая пальцы, он пытается забраться в нутро белого телефона, в его интимную подкорпусность. Где эти чёртовы аккумуляторы? Шаги гонят его, он ползёт по трубе, обдираясь, но всё так же сжимая Akum’у. Вываливается в снег – перед ним расселина, чёрная пасть, Саша не сразу понимает, что это – зачатки недоделанного фундамента. Снизу, как зубы, таращатся бетонные сваи. Впрочем, он не сразу оценил картину – несколько мгновений привыкал к отсутствию белого отсвечивающего покрова. Преследователей не слышно.
Начинается метель. Сверху, как крик доисторического ящера, прилетает скрип крана. «Выкинуть», – думает Саша. Он вновь подносит телефон к глазам, бежит, почти любовно, по нему взглядом. Взгляд притягивается плавностью линий, какой-то нереальной гармонией, не свойственной европейским телефонам. Идеальная вещь, по странной прихоти попавшая к Саше. Как с ней расстаться? Но чья это прихоть? – думает он на краю искусственного каньона. Вычислят, – думает он. Уже вычислили. Но кто? Неужели те? Те… Недавнее прошлое – друг-Вова, клетчатая кухонная, совсем не подходящая для покера клеёнка, густой запах гашиша и эти двое. Незнакомые. Простаки какие-то. Но как они узнали номер?
Телефон дёрнулся, внезапно, точно пытаясь вырваться из рук. Он звонит, и Саша действительно чуть было его не выпускает. Но не роняет, а, размахнувшись, швыряет в темноту. Выходит это как-то неловко, Саша поскальзывается и глупо летит вслед за телефоном. Всё так медленно, но руки не слушаются – будто прыгаешь в тёмную воду. Но только вода не тормозит падения. Ноги ударяются о твёрдь.
Сначала был удар, боль пришла позднее, когда шоковое опьянение благополучно завершилось. Саша лежал на бугристом покрытии. Неровность, припорошенная снегом, впивалась в спину. Нога пульсировала, словно повинуясь какому-то ритму. Боль набегала волнами, и амплитуда всё увеличилась. Саша попытался закричать, но что-то мешало, и из горло вырывалось лишь тихое, почти не слышное даже ему самому, мокрое хрипение. Метель обильно посыпала его снегом, то и дело всплывая из бессознанательности, он отмечал над собой темноту, полную снежных помех. В один из таких моментов на ум его пришло старое, написанное им в детстве стихотворение, которое он сам считал наиболее неудачным из всей своей немногочисленной подростковой писанины (все остальные он тоже считал не слишком хорошими, и никому не показывал).
Электрополночь мерцает огнями
В проводах и на крыше,
Ветки деревьев полнит тенями.
Музыку тише, чуть тише.
Музыку громче, громче урчание
Ваших моторов.
Этого фильма смотрел окончание –
В сердце не порох,
Белый цветок, называемый лилией,
Тонкий росток.
Электрополночь облепит инеем
Весь водосток.
Выше и выше, окно задёрнуто,
Тише слова,
Музыку тише, в небе подёрнутом
Светит звезда.
Стужа обнимет, согреет вьюга,
Ветер споёт.
Электрополночь, магия Вуду,
В небе пилот
Держит штурвал
Цепкими лапами,
В стужу глядит.
А за окном, алюминий царапая,
Полночь летит…
Он шептал про себя до тех пор, пока какой-то мерный звук не привлёк его внимания. Музыка едва слышалась сквозь метель. Люди, подумал Саша. Музыка – значит люди. Он кое-как перевернулся на бок, потревожив сломанную ногу…
Когда он снова пришёл в сознание, это произошло около ста лет спустя, по его субъективным меркам, музыка вновь звучала – какая-то классика (он пожалел, что никогда ею не интересовался). Это был Акума: невредимый, он лежал в мягкой снежной подстилке, почти незаметный. «Позвонить, позвонить кому-нибудь, чтобы вытащили», – медленно думал Саша. Вытянув руку, он провёл по корпусу телефона пальцами, отчего тот слегка погрузился в снег, и Саша даже испугался, что ненаглядный Akuma утонет. Он сжал телефон и поднёс к глазам. На экране мигнул пару раз значок с перечёркнутой батарейкой, а затем и он погрузился во тьму.
Но музыка всё звучала, уводя Сашу за собой куда-то во тьму мёртвого, посеревшего жк-экрана. Мимо проносились какие-то мысли и фразы, он не успевал разглядеть. Проносились какие-то тени, едва заметные на фоне тёмных плоскостей, простирающихся вокруг. Но одну фразу он всё-таки различил: лучше всего запоминается ненужное. Эти слова его отчего-то успокоили.
6. Кукольник
Я распаковал целлофан. Заказной японский корпус был извлечён из кокона под свет лампы. Дорогой, но деньги здесь не главное. Главное – «Ву», как её называют китайцы, особая внутренняя сущность. Душа вещи, передавшаяся ей от создателя.
Налюбовавшись достаточно, я стал размещать электронную начинку. Это почти, как собирать паззл. До ужаса интимный процесс, мой личный монстр Франкенштейна рождался на глазах. Никакой романтичке-Шелли такого не снилось. Наконец, корпус легко щёлкнул – телефон готов.
- Сука! – пшикнул динамик, – Подохнешь!
Я улыбнулся. Забавная получилась вещица. Маленький сюрприз включён в стоимость, хотя клиент об этом не знает. Впрочем, скоро мы расстанемся. Заказчик заберёт моё творение. Унесёт его в нечистом кармане своей куртки или ещё как-нибудь. К чёрту, вещи должны дарить радость. Я работаю себе в убыток, ради удовольствия.
Я вышел на балкон, разминая в пальцах последнюю сигарету (все запасы были выкурены во время работы). Звёзды светили ярко и слегка мигали. Из широкой ниши двора поднимались звонкие детские голоса, смех и скрипучий собачий лай. Красивый вид: вдалеке по своим эстакадам двигаются жёлтооконные змейки монорельсов, летят по проспектам светлячки автомобилей, а под землёй, невидимые, несутся поезда метро. У самого горизонта плывёт между звёзд игла Останкинской телебашни. Всё это наполняет меня какой-то ностальгией, какой-то радостной тоской, будто бы вот-вот должно произойти что-то действительно прекрасное. Но всё никак не происходит.
«И дух рождества вошёл в их сердца», – подумал я и бросил окурок вниз.
Октябрь – декабрь 2006
